Кто создан из камня, кто создан из глины, –
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело – измена, мне имя – Марина,
Я – бренная пена морская.
Кто создан из глины, кто создан из плоти –
Тем гроб и надгробные плиты…
– В купели морской крещена – и в полете
Своем – непрестанно разбита!
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня – видишь кудри беспутные эти? –
Земною не сделаешь солью.
Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной – воскресаю!
Да здравствует пена – веселая пена –
Высокая пена морская!
Эти строчки написаны ровно 100 лет назад 23 мая 1920 года и стали 23-м стихотворением цикла «Н.Н.В.». Адресатом этого цикла был Николай Николаевич Вышеславцев. Художник-график, получивший прекрасное образование, учившийся в Москве, Париже, в Италии, писавший портреты поэтов, людей искусства и просто своих друзей; фронтовик, кавалер Георгиевского креста, комиссованный из армии по ранению, но продолжавший носить кожаный френч и галифе – модную для того времени военизированную форму. В 1920-м Вышеславцев живет в маленькой комнатке-каморке во Дворце Искусств (в бывшем доме графа Соллогуба), где занимает должность библиотекаря, продолжает писать портреты и высаживает небольшой огород, чтобы прокормиться.
Этот год оказался для Марины Цветаевой смертоносным. В феврале погибает от голода ее младшая дочь Ирина, после смерти которой все теряет смысл. Жизнь обращается в подобие существования, где нет ни чувств, ни понимания происходящего, ни слов – одна пустота. О той трагедии Марина Цветаева напишет чуть позже, когда появятся душевные силы на стихи, на строчки в записных тетрадях, когда необходимо будет выплеснуть всё горе на бумагу, а пока – «…я как волк в берлоге прячу свое горе, тяжело от людей». Несколько месяцев она находится в полном омертвении и онемении от боли. Но жизнь продолжается: на руках 7-летняя Аля, которая перенесла в эту зиму 3 болезни: малярию, чесотку и воспаление легких. Без лекарств и еды чудом выжила.
«Старшую у тьмы выхватывая –
Младшей не уберегла».
Аля шла на поправку, и надо было жить вопреки всему, искать пропитание, доставать пайки. И Марине Цветаевой помогают стать членом Дворца Искусств, благодаря чему она получает возможность регулярного питания.
Во Дворце Искусств она и встречает человека энциклопедических знаний, свободно владеющего французским языком и блестящего собеседника. Быть с ним, говорить с ним – это заглушить хотя бы на время свое горе. «Н.Н.» – так она обращается к нему в своих записных книжках: «Н.Н.! Защитите меня от мира и от самой себя!», «Н.Н., я в первый раз прошу – защиты!», «Н.Н. Вы глубокий час в моей жизни, и этому не будет конца», «Н.Н! Скажите мне, где сейчас моя Ирина?», «НН! Если бы я познакомилась с Вами раньше, Ирина бы не умерла».
Цветаева восхищена академическими знаниями Вышеславцева, его блестящей памятью, его образованностью: «Господа! – Это единственный человек, кроме С<ережи> – которого я чувствую выше себя, – на целых семь небес! – Не смейтесь. – Я серьезно.»
Вышеславцев человек долга, человек разума, он праведник в понимании Марины Цветаевой. Ему она противопоставляет свою мятущуюся душу. Ее лирическая героиня в этом цикле – грешница, цирковая плясунья, ночная птица и, наконец, морская пена.
Эта метафора не нравится слушателям стихов Марины Цветаевой во Дворце Искусств. Пена – это то, у чего нет основы, это то, что вздымается, живя несколько секунд, и тут же исчезает. Но Марина Цветаева отвечает на это в своих записях: «Оправдание моей “пены”: чем заполнить промежуток волн? – И еще: у пены есть основа – волна, ее несущая, волна, которую она венчает».
Своему полету, благодаря которому возвращается жизнь, «пена» противопоставляет скалу, не способную понять гамму чувств, рожденную впечатлением от общения с новым, неизведанным характером, характером завораживающим и поглощающим всю исстрадавшуюся душу лирической героини.
В эти годы Марина Цветаева работает над своими литературными образами XVIII века. Уже написана «Метель», «Конец Казановы», «Приключение», но Марина Ивановна продолжает зачитываться мемуарами той эпохи, воскрешая для себя атмосферу позапрошлого столетия. Вышеславцев XVIII века не любит – так же, как и не понимает и даже осуждает бодрствование ночью.
«– И вот Вы, милый НН, мистик и существо – вопреки всему! – определенно одаренное даром души, (– я бы сказала – духа!) – Так просто решаете: ночь – для сна. И ничего не чувствуете в темноте».
Вышеславцев не любит и Блока, поэта, которым восхищается Марина Цветаева: «– И зачем ему мои стихи в книжку? – Моих стихов он не любит (пена! – и раз о Блоке говорит “стишки”. Но любит Бунина. – Гм…)», «Ругать Блока за то, что только пишет “стишки”, а самому – только писать “картинки”», «И еще про Блока: “Рембрандт – океан, а Блок перед ним – выплеснутый стакан…”»
Наконец, нарисовав портрет маленькой Али, Вышеславцев охарактеризует очарование ребенка словом «гримаска».
«Алина “гримаска”.
Будь ты трижды проклят: мной как человеком (Блок! – и всё другое!) мной, как Матерью, – нет, только дважды: женщину я простила».
В это же время, разбиваясь о «гранитное» равнодушие адресата своих стихов, Марина Цветаева в своих записных книжках дает ключ к пониманию всего ее творчества и всей ее жизни: «Слушайте внимательно, я говорю Вам, как перед смертью: – Мне мало писать стихи! Мне мало писать пьесы! Мне надо что-нибудь – кого-нибудь (ЛУЧШЕ – ЧТО-НИБУДЬ!) – любить – в каждый час дня и ночи, чтобы всё шло – в одно, чтобы я не успела очнуться, как – смерть. Чтобы вся жизнь моя была одним днем – трудовым! – после которого спят – каменно».
Чувство, возникшее к Вышеславцеву, Марина Цветаева сравнивает с первой любовью: терзающей, испепеляющей, делающей душу одинокой. «Так я только раз в жизни мучилась, – 10 л<ет> назад! – 17?ти лет! Я совсем забыла, как это бывает.
Как будто бы я лежу на дне колодца, с перешибленными ногами и руками, а наверху ходят люди, светит солнце.
Пустая светлая Поварская для меня страшна».
Поварская улица – еще один неизменный свидетель метаний и страданий 27-летней Марины Цветаевой. Из Дворца Искусств по ночной Поварской в свой дом в Борисоглебском, в свой хаос книг, «в свой бедный разгромленный дом». А потом снова из дома по Поварской во Дворец Искусств:
Так из дому, гонимая тоской,
– Тобой! – всей женской памятью, всей жаждой,
Всей страстью – позабыть! – Как вал морской,
Ношусь вдоль всех штыков, мешков и граждан.
О вспененный высокий вал морской
Вдоль каменной советской Поварской!
«Иду по Поварской: еще светло – солдаты. Сейчас вся Поварская, как НН: френч и синие голифэ, каждый раз сердце взлетает, падает.
– Го – спо – ди.
Иду, слезы на глазах, липы, как темный длинный свод, горло не разжимается: сейчас я дойду – черный ход – ключ – темнота и разгром – моя комната – Goethe – Mme de Staёl – книжка.
Секундами безнадежное решение: не видеться! ни за что! – пусть соскучится! – ведь соскучится же! Пусть думает, что забыла!
И ледяной ужас: вдруг подумает, что забыла?! И потому – не придет?»
Уже в начале лета общение с Вышеславцевым сходит на нет. Оно продлилось около 2-х месяцев. Благодаря ему родился целый поэтический цикл из 27 стихотворений. И именно это потрясение, это разбивание вдребезги о гранит воскресило поэта Марину Цветаеву:
«Ничего! – Может быть всё это нужно было, чтобы понять, что у меня еще живое сердце!»
То была просьба о защите от чудовищной реальности, и она была исполнена, если не самим Вышеславцевым, то тем импульсом, который он подарил Марине Цветаевой, чтобы справиться с трагедией потери ребенка. В ее записных книжках есть и еще одна просьба, которая достойна быть исполненной.
«Дорогие правнуки мои, любовники и читатели через 100 лет! Говорю с Вами, как с живыми, ибо вы будете…
Милые мои правнуки – любовники – читатели! Рассудите: кто прав? И – из недр своей души говорю Вам – пожалейте, п<отому> ч<то> я заслуживала, чтобы меня любили».
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело – измена, мне имя – Марина,
Я – бренная пена морская.
Кто создан из глины, кто создан из плоти –
Тем гроб и надгробные плиты…
– В купели морской крещена – и в полете
Своем – непрестанно разбита!
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня – видишь кудри беспутные эти? –
Земною не сделаешь солью.
Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной – воскресаю!
Да здравствует пена – веселая пена –
Высокая пена морская!
Эти строчки написаны ровно 100 лет назад 23 мая 1920 года и стали 23-м стихотворением цикла «Н.Н.В.». Адресатом этого цикла был Николай Николаевич Вышеславцев. Художник-график, получивший прекрасное образование, учившийся в Москве, Париже, в Италии, писавший портреты поэтов, людей искусства и просто своих друзей; фронтовик, кавалер Георгиевского креста, комиссованный из армии по ранению, но продолжавший носить кожаный френч и галифе – модную для того времени военизированную форму. В 1920-м Вышеславцев живет в маленькой комнатке-каморке во Дворце Искусств (в бывшем доме графа Соллогуба), где занимает должность библиотекаря, продолжает писать портреты и высаживает небольшой огород, чтобы прокормиться.
Этот год оказался для Марины Цветаевой смертоносным. В феврале погибает от голода ее младшая дочь Ирина, после смерти которой все теряет смысл. Жизнь обращается в подобие существования, где нет ни чувств, ни понимания происходящего, ни слов – одна пустота. О той трагедии Марина Цветаева напишет чуть позже, когда появятся душевные силы на стихи, на строчки в записных тетрадях, когда необходимо будет выплеснуть всё горе на бумагу, а пока – «…я как волк в берлоге прячу свое горе, тяжело от людей». Несколько месяцев она находится в полном омертвении и онемении от боли. Но жизнь продолжается: на руках 7-летняя Аля, которая перенесла в эту зиму 3 болезни: малярию, чесотку и воспаление легких. Без лекарств и еды чудом выжила.
«Старшую у тьмы выхватывая –
Младшей не уберегла».
Аля шла на поправку, и надо было жить вопреки всему, искать пропитание, доставать пайки. И Марине Цветаевой помогают стать членом Дворца Искусств, благодаря чему она получает возможность регулярного питания.
Во Дворце Искусств она и встречает человека энциклопедических знаний, свободно владеющего французским языком и блестящего собеседника. Быть с ним, говорить с ним – это заглушить хотя бы на время свое горе. «Н.Н.» – так она обращается к нему в своих записных книжках: «Н.Н.! Защитите меня от мира и от самой себя!», «Н.Н., я в первый раз прошу – защиты!», «Н.Н. Вы глубокий час в моей жизни, и этому не будет конца», «Н.Н! Скажите мне, где сейчас моя Ирина?», «НН! Если бы я познакомилась с Вами раньше, Ирина бы не умерла».
Цветаева восхищена академическими знаниями Вышеславцева, его блестящей памятью, его образованностью: «Господа! – Это единственный человек, кроме С<ережи> – которого я чувствую выше себя, – на целых семь небес! – Не смейтесь. – Я серьезно.»
Вышеславцев человек долга, человек разума, он праведник в понимании Марины Цветаевой. Ему она противопоставляет свою мятущуюся душу. Ее лирическая героиня в этом цикле – грешница, цирковая плясунья, ночная птица и, наконец, морская пена.
Эта метафора не нравится слушателям стихов Марины Цветаевой во Дворце Искусств. Пена – это то, у чего нет основы, это то, что вздымается, живя несколько секунд, и тут же исчезает. Но Марина Цветаева отвечает на это в своих записях: «Оправдание моей “пены”: чем заполнить промежуток волн? – И еще: у пены есть основа – волна, ее несущая, волна, которую она венчает».
Своему полету, благодаря которому возвращается жизнь, «пена» противопоставляет скалу, не способную понять гамму чувств, рожденную впечатлением от общения с новым, неизведанным характером, характером завораживающим и поглощающим всю исстрадавшуюся душу лирической героини.
В эти годы Марина Цветаева работает над своими литературными образами XVIII века. Уже написана «Метель», «Конец Казановы», «Приключение», но Марина Ивановна продолжает зачитываться мемуарами той эпохи, воскрешая для себя атмосферу позапрошлого столетия. Вышеславцев XVIII века не любит – так же, как и не понимает и даже осуждает бодрствование ночью.
«– И вот Вы, милый НН, мистик и существо – вопреки всему! – определенно одаренное даром души, (– я бы сказала – духа!) – Так просто решаете: ночь – для сна. И ничего не чувствуете в темноте».
Вышеславцев не любит и Блока, поэта, которым восхищается Марина Цветаева: «– И зачем ему мои стихи в книжку? – Моих стихов он не любит (пена! – и раз о Блоке говорит “стишки”. Но любит Бунина. – Гм…)», «Ругать Блока за то, что только пишет “стишки”, а самому – только писать “картинки”», «И еще про Блока: “Рембрандт – океан, а Блок перед ним – выплеснутый стакан…”»
Наконец, нарисовав портрет маленькой Али, Вышеславцев охарактеризует очарование ребенка словом «гримаска».
«Алина “гримаска”.
Будь ты трижды проклят: мной как человеком (Блок! – и всё другое!) мной, как Матерью, – нет, только дважды: женщину я простила».
В это же время, разбиваясь о «гранитное» равнодушие адресата своих стихов, Марина Цветаева в своих записных книжках дает ключ к пониманию всего ее творчества и всей ее жизни: «Слушайте внимательно, я говорю Вам, как перед смертью: – Мне мало писать стихи! Мне мало писать пьесы! Мне надо что-нибудь – кого-нибудь (ЛУЧШЕ – ЧТО-НИБУДЬ!) – любить – в каждый час дня и ночи, чтобы всё шло – в одно, чтобы я не успела очнуться, как – смерть. Чтобы вся жизнь моя была одним днем – трудовым! – после которого спят – каменно».
Чувство, возникшее к Вышеславцеву, Марина Цветаева сравнивает с первой любовью: терзающей, испепеляющей, делающей душу одинокой. «Так я только раз в жизни мучилась, – 10 л<ет> назад! – 17?ти лет! Я совсем забыла, как это бывает.
Как будто бы я лежу на дне колодца, с перешибленными ногами и руками, а наверху ходят люди, светит солнце.
Пустая светлая Поварская для меня страшна».
Поварская улица – еще один неизменный свидетель метаний и страданий 27-летней Марины Цветаевой. Из Дворца Искусств по ночной Поварской в свой дом в Борисоглебском, в свой хаос книг, «в свой бедный разгромленный дом». А потом снова из дома по Поварской во Дворец Искусств:
Так из дому, гонимая тоской,
– Тобой! – всей женской памятью, всей жаждой,
Всей страстью – позабыть! – Как вал морской,
Ношусь вдоль всех штыков, мешков и граждан.
О вспененный высокий вал морской
Вдоль каменной советской Поварской!
«Иду по Поварской: еще светло – солдаты. Сейчас вся Поварская, как НН: френч и синие голифэ, каждый раз сердце взлетает, падает.
– Го – спо – ди.
Иду, слезы на глазах, липы, как темный длинный свод, горло не разжимается: сейчас я дойду – черный ход – ключ – темнота и разгром – моя комната – Goethe – Mme de Staёl – книжка.
Секундами безнадежное решение: не видеться! ни за что! – пусть соскучится! – ведь соскучится же! Пусть думает, что забыла!
И ледяной ужас: вдруг подумает, что забыла?! И потому – не придет?»
Уже в начале лета общение с Вышеславцевым сходит на нет. Оно продлилось около 2-х месяцев. Благодаря ему родился целый поэтический цикл из 27 стихотворений. И именно это потрясение, это разбивание вдребезги о гранит воскресило поэта Марину Цветаеву:
«Ничего! – Может быть всё это нужно было, чтобы понять, что у меня еще живое сердце!»
То была просьба о защите от чудовищной реальности, и она была исполнена, если не самим Вышеславцевым, то тем импульсом, который он подарил Марине Цветаевой, чтобы справиться с трагедией потери ребенка. В ее записных книжках есть и еще одна просьба, которая достойна быть исполненной.
«Дорогие правнуки мои, любовники и читатели через 100 лет! Говорю с Вами, как с живыми, ибо вы будете…
Милые мои правнуки – любовники – читатели! Рассудите: кто прав? И – из недр своей души говорю Вам – пожалейте, п<отому> ч<то> я заслуживала, чтобы меня любили».
