Михаил Ардов (протоирей)
Я
полагаю, здесь уместно привести нечто рассказанное мне Марией
Сергеевной Петровых. Сравнительно скоро после смерти Ахматовой знакомая
писательница показала Марии Сергеевне свои воспоминания. (Тут надо
сказать, что Ахматова была твердо убеждена, что эта литературная дама —
специально приставленный к ней соглядатай. Разумеется, сама писательница
этого мнения знать не могла.) Так вот эта дама вспоминала, что в тот
день, когда разразился скандал в связи с присуждением Борису Леонидовичу
Нобелевской премии, она с утра, едва прочитав газеты, помчалась к
Ахматовой, дабы спросить, что Анна Андреевна по этому поводу думает.
Разумеется, Ахматова должна была счесть этот визит и сам вопрос отнюдь
не случайными, и тем не менее она сказала:
— Поэт всегда прав.
Несомненно, этот ответ был рассчитан на передачу во все тогдашние инстанции.
Я стою на лестничной площадке перед дверью квартиры Пастернака. Звоню, довольно долго звоню, но мне не открывают…
У меня в руке небольшой сверток, в нем книжица. Анна Андреевна просила отнести ее и передать Борису Леонидовичу…
Наконец я слышу шаги в прихожей.
Дверь распахивается — и передо мною хозяин, по пояс голый и мокрый.
Очевидно, я прервал его мытье…
—
А-а-а, спасибо, спасибо, — говорит он, принимая сверток влажной рукою. —
Простите, я заставил вас ждать… Я был в ванной… Поклон Анне Андреевне и
маме…
Дверь закрывается, и я опять один на лестнице.
А пока я шел до Лаврушинского, я заглянул в книжицу. Там рукою Ахматовой было написано: “To our first poet Boris Pasternak”.
Мы
— Ахматова, М. С. Петровых и я — сидим на деревянной больничной скамье.
Все трое молчим. Мария Сергеевна и я не знаем, как начать… Мы пришли к
Ахматовой в Боткинскую больницу, чтобы объявить ей о смерти Пастернака.
Мы боимся, что весть о его кончине повлияет на течение ее собственной
болезни…
Анна Андреевна расспрашивает нас о чем-то. Отвечаем мы односложно. Наконец она сама интересуется, какие вести из Переделкина.
Мария Сергеевна нежно гладит руку Ахматовой, глядя ей в глаза и приговаривая:
— Там плохо… Там очень плохо… Там совсем плохо…
— Он скончался? — тихо говорит Ахматова.
— Да, — отвечаем мы.
И тогда вместо ожидаемых проявлений отчаяния мы видим, как она истово крестится и произносит:
— Царствие ему небесное.
