По материалам статьи А. В. Святославского «Он создал тысячи диковин...» Сюжетная топография Москвы в реализации замысла
романа Б. Пастернака «Доктор Живаго»
*Николай Павлович Анциферов (1889 — 1958) — советский культуролог, историк, градовед и краевед.
Тема
«Анциферов* и роман “Доктор Живаго”» — отнюдь не выглядит натяжкой:
«Доктор Живаго» стал ярким примером реализации любимого положения
Анциферова об образе города как активном герое произведения. Кроме того,
Анциферов был лично знаком с Пастернаком и присутствовал на одном из
первых авторских чтений романа. Чтение это состоялось 6 февраля 1947 г.
дома у знаменитой пианистки М. В. Юдиной, в Москве на Беговой улице. Тот
вечер красочно описан в воспоминаниях О. В. Ивинской в связи с
рождением одного из символов в романе — горящей в окне свечи: «Свеча
горела на столе, свеча горела...». Есть еще одна участница того
неофициального творческого вечера — библиограф и писательница Е. Н.
Берковская, указавшая Анциферова среди гостей. Вспоминает она и одну
существенную
деталь.
«На вопрос Н. П. Анциферова, — вспоминает мемуаристка, — есть ли
прототип у Веденяпина и не Флоренский ли? И чьи это идеи? —
<Пастернак> ответил, что не Флоренский, безусловно, а скорее
Бердяев, Что же касается идей, то это идеи его самого». О присутствии
Анциферова на том чтении упоминает и Лидия Чуковская, ученица Анциферова
по Тенишевскому училищу.
«Пастернак
— самая компромиссная фигура в русской литературе, — замечает Быков. —
Продолжатель классической традиции — и модернист; знаменитый советский —
и вызывающе несоветский поэт; интеллигент, разночинец, одинаково
близкий эстету из бывших дворян и учителю из крестьян; элитарный — и
демократичный, не признанный официозом, но и не запрещенный... Еврей — и
наследник русской культуры, христианский писатель, разговоров о своем
еврействе не любивший и не поддерживавший. Философ, музыкант, книжник — и
укорененный в быту человек <...>. Само Переделкино, где он прожил
двадцать пять лет, было таким же гармоничным компромиссом между городом
и природой: от Москвы меньше двадцати километров, а красота сказочная, и
тихо».
...
весьма значима для Пастернака отмеченная оппозиция Москва-Переделкино.
Знаменитый дачный поэт при этом вошел в историю литературы как не менее
мастеровитый писгтепъ-урбанист. По воспоминаниям литератора и священника
Михаила Ардова, Анна Андреевна Ахматова дала следующую характеристику
чувства города у трех великих поэтов: «Я чувствую Петербург, Пастернак —
Москву, а Осипу дано и то, и другое». Речь идет о чувстве, об ощущении
души города, что сразу переводит нас в область анциферовской традиции
выявления образа города как вдохновителя литературного творчества.
«Город вдохновляет поэтов, город приковывает внимание мыслителей и людей
науки. Город проклинают, городом восхищаются, его изучают, его
изображают».
Обратимся
к биографии Бориса Пастернака, написанной его сыном Евгением
Борисовичем. «У Москвы “Первопрестольной”, — пишет Евгений Пастернак, — в
те годы было установившееся название — “большая деревня”. Растущий
деятельный город воспринимался как естественный центр страны,
значительно менее подчиненный идеям и прихотям государственности, чем
Петербург. Москва была многообразна, с различным укладом своих частей,
околотков и слобод. В восьмидесятые годы город в очередной раз стал
перераспределяться, строиться, пополняться ремесленным и рабочим
людом»...
Приехав
в Москву из Одессы в 1889 г., родители Бориса Пастернака сняли квартиру
«на границе состоятельной части и ямских слобод, где цены были не так
высоки, у Старых Триумфальных ворот...». Имеется в виду бывший дом
Веденеева, в перестроенном виде сохранившийся до нашего времени и
отмеченный теперь мемориальной доской в честь появления на свет здесь 10
февраля 1890 г. писателя Бориса Пастернака (современный адрес Оружейный
пер., 3 стр. 1). Семья Пастернаков прожила в доме лишь до весны 1891
г., вернувшись затем ненадолго в Одессу, однако в середине сентября того
же года Пастернаки вновь обосновываются в Москве и снимают квартиру
совсем неподалеку от веденеевского дома — в доме Свечина на другом конце
Оружейного переулка (дом № 42, не сохранился).
«Околоток
был самый подозрительный, — вспоминал Борис Пастернак, —
Тверские-Ямские, Труба, переулки Цветного. То и дело оттаскивали за
руку. Чего-то не надо было знать, что-то не следовало слышать. Но няни и
мамки не терпели одиночества, и тогда пестрое общество окружало нас. И в
полдень учили конных жандармов на открытом плацу Знаменских казарм. Из
этого общения с нищими и странницами, по соседству с миром отверженных и
их историй и истерик на близких бульварах, я преждевременно рано на всю
жизнь вынес пугающую до замирания жалость к женщине и еще более
нестерпимую жалость к родителям, которые умрут раньше меня и ради
избавления которых от мук ада я должен совершить что-то неслыханно
светлое,
небывалое».
Показательно
то, что здесь сам поэт отмечает обусловленность себя взрослого
атмосферой того уголка Москвы, в котором он прожил лишь первые три года
своей жизни. Интересно описано открытие мира Юрой Живаго: «Но главное
был действительный мир взрослых и город, который, подобно лесу, темнел
кругом. Тогда всей своей полузвериной верой Юра верил в бога этого леса,
как в лесничего».
... в первых главах романа противопоставлены два полюса Москвы:
чистый
район Арбата, символом которого выступает дружная, порядочная и
благополучная семья Громеко (гнездо творческой и научной интеллигенции),
и другой полюс — гнездо пороков буржуазной Москвы, олицетворяемое
номерами «Черногории», которые входят в жизнь героев по указующему
персту демона-искусителя Комаровского.
Еще
одно критически важное место для завязки романа — район Петровки и
Кузнецкого моста; Здесь произошло «падение» Лары. Здесь в роскошной
холостяцкой квартире на Петровских линиях обитает сам Комаровский.
Здесь
по воскресеньям он фланирует со своим бульдогом и с приятелем, актером и
картежником со знаменательной фамилией Сатаниди. Характер этих прогулок
обрисован автором одной исчерпывающей фразой: «Они пускались вместе
шлифовать панели, перекидывались, короткими анекдотами и замечаниями —
настолько отрывистыми, незначительными и полными такого презрения ко
всему на свете, что без всякого ущерба могли бы заменить эти слова
простым рычанием, лишь бы наполнять оба тротуара Кузнецкого своими
громкими, бесстыдно задыхающимися и как бы давящимися своей собственной
вибрацией басами». Недовольный ворчливый, рычащий бульдог Комаровского,
ревнующий Лару к хозяину, — словно охраняет
незыблемость
здешнего жизненного уклада. В этом «петербургском уголке» Москвы все
строго, чисто и чинно. Но только внешне. Лара приходит сюда невинной
гимназисткой, а уходит любовницей любовника своей матери и убийцы
Юриного отца. Мотив убийства вертится и в мыслях девушки, вышедшей от
Комаровского в тот роковой день: «Если мама узнает, она убьет ее. Убьет и
покончит с собой». Комаровский предстает как деструктивное начало в
разворачивающемся действии. Кстати, в реальной Москве того времени — с
респектабельными жилищами «хорошо зарабатывающих людей свободных
профессий», с «очень приличным табачным магазином»
и
с «очень приличным рестораном» на Петровских линиях — соседствует
Неглинная улица с публичным домом Ечкина и номерами для свиданий, а чуть
дальше знаменитая дешевыми притонами Драчевка-Грачевка. Она ярко
описана Гиляровским: «Самым страшным был выходящий с Грачевки на Цветной
бульвар Малый Колосов переулок, сплошь занятый полтинными, последнего
разбора публичными домами. Подъезды этих заведений, выходящие на улицу,
освещались обязательным красным фонарем, а в глухих дворах ютились самые
грязные тайные притоны проституции, где никаких фонарей не полагалось и
где окна завешивались изнутри. Характерно, что на всех таких дворах не
держали собак... Здесь жили женщины, совершенно потерявшие образ
человеческий,
и их “коты”, скрывавшиеся от полиции, такие, которым даже рискованно
было входить в ночлежные дома Хитровки. По ночам “коты” выходили на
Цветной бульвар и на Самотеку, где их “марухи” замарьяживали пьяных»
[Гиляровский].
Сам по себе факт соблазнения девушки-гимназистки зрелым мужчиной,
как
известно, появился в романе под впечатлением определенных эпизодов из
юности жены Пастернака Зинаиды Николаевны, но по воспоминаниям самой
Зинаиды Николаевны, в реальности не было такого драматизма. Все дело в
том, что для Пастернака Комаровский важен как тип расчетливого дельца
новой формации, не сдерживаемого традиционными нормами морали. Грешила
страстями и пушкинская дворянская Россия, грешила и крестьянская Русь,
но там еще не было такой ницшеанской свободы от традиционной
христианской морали и такого западного прагматизма и тщеславия. Описание
мира Комаровского строится на контрасте: внешний лоск,
респектабельность
скрывают
внутреннюю душевную пустоту и беспринципность. Сама по себе тема
женской беззащитности, как вспоминал Пастернак, волновала его с юности:
«Уже тогда была и до сих пор осталась жалость к женщине как к существу
поруганному, оскорбленному».
Образ
железнодорожной, привокзальной, рабочей Москвы во всей полноте ощущений
прорисовывается впервые в пятой главе второй части романа. «Пахло
началом городской зимы, топтаным листом клена, талым снегом, паровозной
гарью и теплым ржаным Хлебом, который выпекали в подвале вокзального
буфета и только что вынули из печи. Приходили и отходили поезда. Их
составляли и разбирали, размахивая свернутыми и развернутыми флагами. На
все лады заливались рожки сторожей, карманные свистки сцепщиков и
басистые гудки паровозов. Столбы дыма бесконечными лестницами подымались
к небу. Растопленные паровозы стояли, готовые к выходу, обжигая
холодные зимние облака кипящими облаками пара».
В
девятой главе второй части действие переносится еще в одно
принципиально важное для сюжета место в Москве — в так называемый Мучной
городок. Под этим старинным именем, уже вышедшим из употребления в
реальной Москве рубежа ХІХ-ХХ вв., скрывается район Волхонки. С
Волхонкой Борис Пастернак оказался связан жительством (с некоторыми
перерывами) на протяжении более чем четверти столетия: с момента
переезда Леонида Осиповича с семьей в меблированные комнаты «Княжий
двор» (дом № 14/1 по Волхонке) в сентябре 1911 г. — и до получения
квартиры в писательском доме в Лаврушинском, куда Борис Леонидович
перебрался в 1937 г. Здесь же
неподалеку
жила семья близких друзей Пастернаков — художник Валентин Серов с женою
и детьми. Сам Серов скончался 22 ноября 1911 г., вскоре после переезда
Пастернаков на Волхонку, но тесные семейные связи сохранились. В конце
романа автор приводит сюда после всех странствий доктора и рисует
картину, которую он не один год видел из окон собственной квартиры на
Волхонке, 14 (ныне эта часть дома не существует): «Доктор с Васею пришли
в Москву весной двадцать второго года, в начале нэпа. Стояли теплые
ясные дни. Солнечные блики, отраженные золотыми куполами храма
Спасителя, падали на мощенную четырехугольным тесаным камнем, по щелям
поросшую травою площадь»].
Е.
Б. Пастернак описывает реальную квартиру на Волхонке, 14, где в 1911 г.
поселилась семья его деда: «Пять комнат, одиннадцатью окнами смотревших
на улицу, были помимо коридора соединены между собою широкими
двустворчатыми дверьми. Анфилада, получавшаяся, если их открыть,
создавала
ощущение
огромности этой не слишком по тем временам просторной квартиры.
Гостиная, где стоял рояль, мастерская отца и три жилых комнаты —
родителей, дочерей и сыновей. Тротуар под окнами был вымощен большими
светлыми каменными плитами и обсажен липами».
